Неточные совпадения
Городничий (бьет себя по лбу).Как я — нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что
весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернаторов! (махнул рукой)нечего и говорить
про губернаторов…
Лука Лукич (от испуга выронил сигару, плюнул и, махнув рукою,
про себя).Черт побери
все! сгубила проклятая робость!
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит
про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену.
Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Разговаривает
все на тонкой деликатности, что разве только дворянству уступит; пойдешь на Щукин — купцы тебе кричат: «Почтенный!»; на перевозе в лодке с чиновником сядешь; компании захотел — ступай в лавочку: там тебе кавалер расскажет
про лагери и объявит, что всякая звезда значит на небе, так вот как на ладони
все видишь.
Вдруг песня хором грянула
Удалая, согласная:
Десятка три молодчиков,
Хмельненьки, а не валятся,
Идут рядком, поют,
Поют
про Волгу-матушку,
Про удаль молодецкую,
Про девичью красу.
Притихла
вся дороженька,
Одна та песня складная
Широко, вольно катится,
Как рожь под ветром стелется,
По сердцу по крестьянскому
Идет огнем-тоской!..
У каждого крестьянина
Душа что туча черная —
Гневна, грозна, — и надо бы
Громам греметь оттудова,
Кровавым лить дождям,
А
все вином кончается.
Пошла по жилам чарочка —
И рассмеялась добрая
Крестьянская душа!
Не горевать тут надобно,
Гляди кругом — возрадуйся!
Ай парни, ай молодушки,
Умеют погулять!
Повымахали косточки,
Повымотали душеньку,
А удаль молодецкую
Про случай сберегли!..
Из
всей семейки мужниной
Один Савелий, дедушка,
Родитель свекра-батюшки,
Жалел меня… Рассказывать
Про деда, молодцы?
Еремеевна.
Все дядюшка напугал. Чуть было в волоски ему не вцепился. А ни за что… ни
про что…
— Мнишь ты
всех людей добродетельными сделать, а
про то позабыл, что добродетель не от себя, а от бога, и от бога же всякому человеку пристойное место указано.
— Нет, она ничего не говорила ни
про того ни
про другого; она слишком горда. Но я знаю, что
всё от этого…
— Я нахожу, что это очень благородно, — говорила
про это Бетси с княгиней Мягкою. — Зачем выдавать на почтовых лошадей, когда
все знают, что везде теперь железные дороги?
— А, и вы тут, — сказала она, увидав его. — Ну, что ваша бедная сестра? Вы не смотрите на меня так, — прибавила она. — С тех пор как
все набросились на нее,
все те, которые хуже ее во сто тысяч раз, я нахожу, что она сделала прекрасно. Я не могу простить Вронскому, что он не дал мне знать, когда она была в Петербурге. Я бы поехала к ней и с ней повсюду. Пожалуйста, передайте ей от меня мою любовь. Ну, расскажите же мне
про нее.
― Ах, княгиня Марья Борисовна, это прелесть! ― сказал Степан Аркадьич и рассказал
про нее анекдот, который
всех насмешил. В особенности Вронский так добродушно расхохотался, что Левин почувствовал себя совсем примиренным с ним.
Несмотря на
всё это, к концу этого дня
все, за исключением княгини, не прощавшей этот поступок Левину, сделались необыкновенно оживлены и веселы, точно дети после наказанья или большие после тяжелого официального приема, так что вечером
про изгнание Васеньки в отсутствие княгини уже говорилось как
про давнишнее событие.
— Ты не то хотела спросить? Ты хотела спросить
про ее имя? Правда? Это мучает Алексея. У ней нет имени. То есть она Каренина, — сказала Анна, сощурив глаза так, что только видны были сошедшиеся ресницы. — Впрочем, — вдруг просветлев лицом, — об этом мы
всё переговорим после. Пойдем, я тебе покажу ее. Elle est très gentille. [Она очень мила.] Она ползает уже.
— Ах, много! И я знаю, что он ее любимец, но всё-таки видно, что это рыцарь… Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать
всё состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды. Словом, герой, — сказала Анна, улыбаясь и вспоминая
про эти двести рублей, которые он дал на станции.
— Я помню
про детей и поэтому
всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
— Я рад, что
всё кончилось благополучно и что ты приехала? — продолжал он. — Ну, что говорят там
про новое положение, которое я провел в совете?
Несмотря на его уверения в противном, она была твердо уверена, что он такой же и еще лучше христианин, чем она, и что
всё то, что он говорит об этом, есть одна из его смешных мужских выходок, как то, что он говорил
про broderie anglaise: будто добрые люди штопают дыры, а она их нарочно вырезывает, и т. п.
— Варя! — сказал он, строго глядя на нее, — я выстрелил в себя нечаянно. И, пожалуйста, никогда не говори
про это и так скажи
всем. А то это слишком глупо!
— Вот оно! Вот оно! — смеясь сказал Серпуховской. — Я же начал с того, что я слышал
про тебя,
про твой отказ… Разумеется, я тебя одобрил. Но на
всё есть манера. И я думаю, что самый поступок хорош, но ты его сделал не так, как надо.
Всё, что она видела, подъезжая к дому и проходя через него, и теперь в своей комнате,
всё производило в ней впечатление изобилия и щегольства и той новой европейской роскоши,
про которые она читала только в английских романах, но никогда не видала еще в России и в деревне.
Мысли о том, куда она поедет теперь, — к тетке ли, у которой она воспитывалась, к Долли или просто одна за границу, и о том, что он делает теперь один в кабинете, окончательная ли это ссора, или возможно еще примирение, и о том, что теперь будут говорить
про нее
все ее петербургские бывшие знакомые, как посмотрит на это Алексей Александрович, и много других мыслей о том, что будет теперь, после разрыва, приходили ей в голову, но она не
всею душой отдавалась этим мыслям.
Сереже было слишком весело, слишком
всё было счастливо, чтоб он мог не поделиться со своим другом швейцаром еще семейною радостью,
про которую он узнал на гулянье в Летнем Саду от племянницы графини Лидии Ивановны. Радость эта особенно важна казалась ему по совпадению с радостью чиновника и своей радостью о том, что принесли игрушки. Сереже казалось, что нынче такой день, в который
все должны быть рады и веселы.
— Только эти два существа я люблю, и одно исключает другое. Я не могу их соединить, а это мне одно нужно. А если этого нет, то
всё равно.
Всё,
всё равно. И как-нибудь кончится, и потому я не могу, не люблю говорить
про это. Так ты не упрекай меня, не суди меня ни в чем. Ты не можешь со своею чистотой понять
всего того, чем я страдаю.
― Он был и вернулся и опять поехал куда-то. Но это ничего. Не говори
про это. Где ты был?
Всё с принцем?
«Что им так понравилось?» подумал Михайлов. Он и забыл
про эту, три года назад писанную, картину. Забыл
все страдания и восторги, которые он пережил с этою картиной, когда она несколько месяцев одна неотступно день и ночь занимала его, забыл, как он всегда забывал
про оконченные картины. Он не любил даже смотреть на нее и выставил только потому, что ждал Англичанина, желавшего купить ее.
— Не говори
про это, не думай, — сказал он, поворачивая ее руку в своей и стараясь привлечь к себе ее внимание; но она
всё не смотрела на него.
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той,
про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко
всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
Еще Анна не успела напиться кофе, как доложили
про графиню Лидию Ивановну. Графиня Лидия Ивановна была высокая полная женщина с нездорово-желтым цветом лица и прекрасными задумчивыми черными глазами. Анна любила ее, но нынче она как будто в первый раз увидела ее со
всеми ее недостатками.
Удивительнее же
всего было то, что на вопрос о том, сколько у ней зубов, Анна ошиблась и совсем не знала
про два последние зуба.
Он вглядывался в его болезненное чахоточное лицо, и
всё больше и больше ему жалко было его, и он не мог заставить себя слушать то, что брат рассказывал ему
про артель.
— Знаешь, на меня нашло почти вдохновение, — говорила она. — Зачем ждать здесь развода? Разве не
все равно в деревне? Я не могу больше ждать. Я не хочу надеяться, не хочу ничего слышать
про развод. Я решила, что это не будет больше иметь влияния на мою жизнь. И ты согласен?
— Разве он здесь? — сказал Левин и хотел спросить
про Кити. Он слышал, что она была в начале зимы в Петербурге у своей сестры, жены дипломата, и не знал, вернулась ли она или нет, но раздумал расспрашивать. «Будет, не будет —
всё равно».
Он рассказал
про выборы, и Анна умела вопросами вызвать его на то самое, что веселило его, — на его успех. Она рассказала ему
всё, что интересовало его дома. И
все сведения ее были самые веселые.
Когда она думала о сыне и его будущих отношениях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно за то, что она сделала, что она не рассуждала, а, как женщина, старалась только успокоить себя лживыми рассуждениями и словами, с тем чтобы
всё оставалось по старому и чтобы можно было забыть
про страшный вопрос, что будет с сыном.
Глядя на нее, он вспоминал
все те милые речи, которые он слышал от нее,
всё, что знал
про нее хорошего, и
всё более и более сознавал, что чувство, которое он испытывает к ней, есть что-то особенное, испытанное им давно-давно и один только раз, в первой молодости.
И из
всех людей с ним одним Вронский хотел бы говорить
про свою любовь.
Не нравилось ей тоже то, что по
всему, что она узнала
про эту связь, это не была та блестящая, грациозная светская связь, какую она бы одобрила, но какая-то Вертеровская, отчаянная страсть, как ей рассказывали, которая могла вовлечь его в глупости.
— Мама, — сказала она, вспыхнув и быстро поворачиваясь к ней, — пожалуйста, пожалуйста, не говорите ничего
про это. Я знаю, я
всё знаю.
Второй нумер концерта Левин уже не мог слушать. Песцов, остановившись подле него, почти
всё время говорил с ним, осуждая эту пиесу за ее излишнюю, приторную, напущенную простоту и сравнивая ее с простотой прерафаелитов в живописи. При выходе Левин встретил еще много знакомых, с которыми он поговорил и о политике, и о музыке, и об общих знакомых; между прочим встретил графа Боля,
про визит к которому он совсем забыл.
Она и
про себя рассказывала и
про свою свадьбу, и улыбалась, и жалела, и ласкала его, и говорила о случаях выздоровления, и
всё выходило хорошо; стало быть, она знала.
Вернувшись домой и найдя
всех вполне благополучными и особенно милыми, Дарья Александровна с большим оживлением рассказывала
про свою поездку,
про то, как ее хорошо принимали,
про роскошь и хороший вкус жизни Вронских,
про их увеселения и не давала никому слова сказать против них.
Алексей Александрович ждал, что страсть эта пройдет, как и
всё проходит, что
все про это забудут, и имя его останется неопозоренным.
Действительно, мальчик чувствовал, что он не может понять этого отношения, и силился и не мог уяснить себе то чувство, которое он должен иметь к этому человеку. С чуткостью ребенка к проявлению чувства он ясно видел, что отец, гувернантка, няня —
все не только не любили, но с отвращением и страхом смотрели на Вронского, хотя и ничего не говорили
про него, а что мать смотрела на него как на лучшего друга.
— О своей душе, известное дело, пуще
всего думать надо, — сказала она со вздохом. — Вон Парфен Денисыч, даром что неграмотный был, а так помер, что дай Бог всякому, — сказала она
про недавно умершего дворового. — Причастили, особоровали.
— Нет, постойте! Вы не должны погубить ее. Постойте, я вам скажу
про себя. Я вышла замуж, и муж обманывал меня; в злобе, ревности я хотела
всё бросить, я хотела сама… Но я опомнилась, и кто же? Анна спасла меня. И вот я живу. Дети растут, муж возвращается в семью и чувствует свою неправоту, делается чище, лучше, и я живу… Я простила, и вы должны простить!
Загублена
вся жизнь!» Ей опять вспомнилось то, что сказала молодайка, и опять ей гадко было вспомнить
про это; но она не могла не согласиться, что в этих словах была и доля грубой правды.
— Не правда ли, очень мила? — сказала графиня
про Каренину. — Ее муж со мною посадил, и я очень рада была.
Всю дорогу мы с ней проговорили. Ну, а ты, говорят… vous filez le parfait amour. Tant mieux, mon cher, tant mieux. [у тебя
всё еще тянется идеальная любовь. Тем лучше, мой милый, тем лучше.]
На его квартире никого уже не было дома:
все были на скачках, и лакей его дожидался у ворот. Пока он переодевался, лакей сообщил ему, что уже начались вторые скачки, что приходило много господ спрашивать
про него, и из конюшни два раза прибегал мальчик.